Новости и события

О пути от философии к богословию и служению в Церкви, о труде исследователя и радости научных открытий рассказывает священник Сергий Иванов, научный сотрудник отдела новейшей истории Русской Православной Церкви ПСТГУ, автор книги «Святой Патриарх Тихон и изъятие церковных ценностей в 1922 году».

 

Монография отца Сергия вышла в этом году в Издательстве ПСТГУ и получила первое место на XIX открытом конкурсе изданий «Просвещение через книгу» в номинации «Лучшее издание по истории Русской Православной Церкви в ХХ веке».

 

 

– Отец Сергий, два года назад мы вспоминали трагический столетний юбилей кампании по изъятию церковных ценностей. Ваши исследования и вышедшая книга посвящены именно этой теме. Какой из результатов исследования Вам кажется наиболее значимым?

 

 

– Прежде всего удалось показать, что изъятие церковных ценностей, проходившее под знаком помощи голодающим, никакого отношения к этой помощи не имело. В советской России от голода и эпидемии в 1921–1922 годах умерло более 5 миллионов людей, и можно документально доказать, почему это произошло: госпрограмма плохо обеспечила страну продовольствием в условиях неурожая, продразверстки и сокращения посевных полей. Недостаточное снабжение пострадавшего Поволжья было в свою очередь результатом решения властей заработать на голодающих и умирающих людях, при этом отвлекая общественное внимание на мнимого врага в виде Церкви. Ничего из изъятого у Церкви в 1922 году власти не продали за рубеж для закупки хлеба, как обещала советская пропаганда.

 

 

Власти заранее планировали использовать церковные металлы в предстоящей денежной реформе, а неизбежное возмущение антицерковной кампанией в обществе – для раскола Русской Церкви. При этом всех, кто стал бы сопротивляться изъятию, идентифицировать как контрреволюционеров, что, собственно, они и сделали. В ходе исследования удалось выявить эту государственную аферу и, тем самым, показать правоту наших святых новомучеников, которые совершили подвиг и отдали жизнь за Христа, будучи оболганными с головы до ног: их клеймили «людоедами», «бандитами в рясе» – как только их не обзывали на страницах советской прессы! Надеюсь, что мои исследования внесли свою лепту в противодействие этой клевете большевистских агитаторов, обвинявших духовенство в корыстолюбии и жадности. Оказалось, что корыстными и жадными были сами большевики, погубившие ради наживы несколько миллионов русских людей.

 

 

Правда заключалась в том, что Русская Церковь вела себя в этот трагический период весьма достойно: она помогала голодающим и защищала свои святыни от поругания, несмотря на всю клевету. Ну, а самый главный вывод в книге – о безупречной позиции святого Патриарха Тихона во всей этой истории.

 

 

– Когда тема новомучеников появилась в Вашей жизни как объект исследования?

 

 

– Когда я поступил в ПСТГУ на вечернюю форму обучения, в начале года к нам пришли нынешний проректор отец Николай Емельянов и отец Александр Мазырин. Отец Николай обстоятельно рассказал, какие есть в университете кафедры, какие пишут исследования, где здесь можно себя найти, а отец Александр с большим чувством сказал, что научный отдел новейшей истории Русской Церкви нашего университета – это мировой центр исследования подвига новомучеников, то есть всё самое актуальное и новое происходит именно здесь. Меня это сразу очень заинтересовало, потому что, будучи разочарованным в идеях коммунизма и всей этой истории под названием «СССР», я понимал, что наши новомученики – это несгибаемые, святые люди, которые смогли сохранить веру и были, по сути, сопротивлением всей этой напасти. Это уже тогда вызывало у меня большое уважение и интерес.

 

 

– Если наступило разочарование, значит, было когда-то и очарование этими идеями?

 

 

– Да, и это было заблуждением моей юности. Я всегда был очень любознательным человеком, мне многое было интересно. Я родился в брежневское время в провинциальном местечке Урала, где в городе не было храмов, в домах – икон, а в книжных магазинах – Евангелия. В школе я был политически активным, отвечал за идеологическую составляющую, и меня это очень увлекало. Сегодня бы сказали, что я мог бы стать лидером какой-то партийной ячейки. Мы ходили на первомайские демонстрации, на каждом углу видели бюст или портрет Ленина, ну и плакаты типа «КПСС – ум, честь и совесть нашей эпохи». Заботливые родители давали мне деньги на трехразовое питание в столовой, а я этим пользовался и, экономя на еде, покупал брошюры Ленина, маленькие, белого цвета, по 5 копеек: «Шаг вперед, два шага назад», «Как нам реорганизовать Рабкрин», «Лучше меньше, да лучше». Потом стал покупать книжки потолще…

 

 

С другой стороны, я видел контраст между жизнью, которой мы живем, и тем, что написано у Ленина про будущее: красивые увлекательные слова, а жизни нормальной нет: заходишь в магазин: на одной полке стоит только растительное масло, на другой ­– только уксус, на третьей – пачка соли. Мясо продавалось лишь на рынках и стоило дорого. Я вообще не знал, что такое сыр. Почему такое происходит? Кто-то кого-то обманул или не дочитали что-то у вождя? А может, его неправильно поняли? Я был очень сознательным и уже в седьмом классе решил, что надо быть мудрее и заняться философией, чтобы во всем этом разобраться. А разобраться для того, чтобы изменить жизнь к лучшему.

 

 

Тогда же я выяснил, что философский факультет есть только в университетах что и в Союзе университетов всего шесть. Так как у меня была очень сильная мотивация, я быстро расправился с появившимися было тройками, окончил школу с хорошим аттестатом и надеждой поступить в Уральский университет. Не поступил, не хватило полбалла. Ребята-абитуриенты, с которыми я поступал, говорили: «Как такое возможно?» Они видели, как я этим горел, сколько занимался.

 

 

– Пришлось вместо вуза идти в армию?

 

 

– Да, я попал в ракетные войска, охранял баллистические ракеты на точке под землей. В нашей военной части была своя библиотека, и во время дежурств, когда сидишь неделю под землей, я продолжил подготовку к поступлению, взявшись за «Немецкую идеологию» Карла Маркса, «Анти-Дюринг» Энгельса, «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина и тому подобное. Одновременно подтягивал русский язык, чтобы не провалить сочинение. После двух лет такой подготовки решил поступать в МГУ. Родителей я этим решением просто ошарашил. Первый раз я их сильно удивил, когда вместо городского техникума собрался поступать в университет, они тогда решили, что мальчик шутит или болен. Но теперь, когда сказал про МГУ, уже не задавали вопросов: поняли, что это характер.

 

 

Именно в армии у меня произошел мировоззренческий кризис. Сначала у меня была иллюзия, что всё в идеологических книжках написано правильно, просто в коммунистической партии должна появиться «молодая кровь». Придем мы – новое поколение, молодые и энергичные люди, которые не будут врать и будут делать дело, тогда всё станет хорошо. В армии я понял, что это очень наивное представление, что выстроенная система любую молодежь просто перемелет, и весь мой политический запал ушел. Позднее стало ясно, что и с теорией всё не так хорошо, как считалось в кругу адептов.

 

 

– Занятие наукой помогло выйти из мировоззренческого кризиса?

 

 

­– Разочаровавшись в прежних идеалах, я стал задумываться, как мне жить и зачем. Эти простые вопросы оказались философскими и, своевременно попав на философский факультет, я начал искать смысл и истину прямо с курсовых работ. Первая курсовая, например, называлась «Проблема смысла жизни во французском экзистенциализме». Наверное, каждый человек, который тянется к Богу, в безрелигиозной среде идет к Нему кто через музыку, кто через живопись, кто через науку, потому что всё самое лучшее в любой сфере – от Бога. Я шел путем науки, еще не понимая, что на самом деле ищу Его.

 

 

Мне по-прежнему очень хотелось учиться, и учиться хорошо. Первый учебный год я вообще провел в читальном зале. И дальше настойчиво искал истину в философских теориях, в культурных традициях, даже в художественной литературе. Тогда в нашей студенческой среде были популярны Кортасар, Гессе, Борхес, Бодрийяр. От марксизма-ленинизма всех, включая большинство преподавателей, давно подташнивало. Отечественная гуманитарная наука была в загоне, поэтому читали в основном западных авторов. Вокруг меня были прекрасные люди, а сам МГУ, как белый лайнер, постепенно набирал высоту, уча мыслить безбоязненно, без идеологических шор на мировом уровне. Там меня научили задавать правильные вопросы, но не дали ответов. Мой научный руководитель, декан факультета, говорил: «Сергей, записывай свои вопросы, сам на них потом будешь отвечать». Вот, например, один из вопросов, на который не было ответа: как совместить учение Ленина о материи (объективная реальность, существующая независимо от нашего сознания), материализм (всё материально, включая сознание) и постулат об активности сознания, включая марксистский тезис о необходимости изменить мир. Зачем Ленин бесконечно призывает рабочих к сознательности, если от нашего сознания ничего не зависит? В общем, поиски истины в марксизме да и в философских теориях закончились получением высшего образования. Истины обнаружено не было, а смыслами сыт не будешь. Но в день, когда я закончил писать диссертацию о структуре культурной традиции, я крестился.

 

 

– Кто или что в итоге повлияли на Ваш приход к вере?

 

 

– Можно сказать, что я пришел к Богу подготовленный мировоззренческим кризисом, исканиями и встречей со Словом Божиим. Шли 1990-е годы, в стране происходили изменения, всё буквально бурлило, и это давало ощущение свободы и настоящей жизни. На самом деле тогда сходили грязевые потоки: множество оккультной литературы, всякого рода мистики, Фрейд, Блаватская, Кастанеда... Но одновременно со всем этим стала доступной и православная литература. Вначале я взялся за «Добротолюбие», потом моя супруга привезла из Польши Библию. Пройдя школу кафедры атеизма на философском факультете, я знал почти всё, что мне могут сказать против религии. Ничто не выдерживало мою проверку, всё казалось пустым, бесплодным – и марксизм, и экзистенциализм, и всё остальное. Позже, когда уже я учился в ПСТГУ и изучал патрологию, я увидел, как некоторые древние философы становились христианами через попытки критики Евангелия. В каком-то смысле и у меня получился такой философский путь, но только, встретившись с Евангелием, я не хотел его критиковать. Я был, скорее, в доброй растерянности от этой встречи… как апостолы, которые не верили от радости, увидев воскресшего Христа. Прочитал – и это чтение без промедления сделало меня верующим христианином.

 

 

Крестил меня протоиерей Федор Соколов, известный московский священник. Это был день памяти преподобного Сергия Радонежского, моего небесного покровителя. Мы пришли креститься с моей однокурсницей, она сейчас доктор философских наук. Помню, как бабулечка в церковной лавке говорит нам: «В праздник не крестим, до свидания». Мы уж было расстроились, но вдруг появляется отец Федор (бывший морской пехотинец – широкоплечий, черные кудри развиваются), и я слышу его радостный голос: «Как нельзя? Пришли – надо креститься!»

 

 

Перед Крещением отец Федор спросил: «Символ веры знаете?» Я говорю: «Какой еще Символ веры? Да я со всем согласен, я к Богу пришел!» Было видно тогда, что если в светском плане я образованный, то духовно необразованный совсем. После Крещения знакомые начали рекомендовать разные богословские курсы, но после университетского образования душа ни к каким курсам не лежала: понимал, что надо или получать полноценное образование, или просто самостоятельно что-то читать. И тогда мой духовник, отец Иоанн Чураков сказал: «Давайте-ка поступайте в ПСТГУ». И я принял это как волю Божию.

 

 

– Наверное, было непросто? Ведь Вы были тогда уже взрослым и профессионально состоявшимся человеком.

 

 

– Да, мне на момент поступления был 41 год, и я был кандидатом философских наук. Но продолжать научную деятельность не стал, потому что считал, что всё, чего я ждал от философской науки, уже получил. Впереди была другая жизнь, а размениваться я не хотел.

 

 

Когда покойный протоиерей Георгий Ореханов на первом курсе сообщил мне, что хочет создать в университете кафедру культурологии, и предложил подключиться к этой работе, я сказал ему, что не хочу возвращаться к старому. Он задумался, но понял меня. Мне сразу было ясно, что ради жизни Истиной надо уметь отказаться от прошлого, поэтому я выбрал это евангельское сокровище и со всей своей любознательностью погрузился в изучение богословия.

 

 

Только представьте себе: наша группа вечерников –– почти все семейные люди, многие пришли на учебу после работы, кто-то дремлет от усталости… а я постоянно задаю преподавателям вопросы. Мне было легко учиться: за спиной был опыт научных исследований, я привык учиться с отдачей и делал это не как ученик, а как исследователь. Соответственно, я не просто слушал лекции, а читал и другой материал, связанный с темой, стараясь основательно во всё вникнуть. Меня интересовала масса вопросов. Был однажды такой забавный случай: лекцию о Русской Церкви за границей у нас вел Андрей Александрович Кострюков, и я в какой-то момент говорю ему, что надо учесть в этом вопросе еще вот такой момент для полноты. Он, заинтересовавшись, спрашивает меня, откуда я это знаю. Я говорю: в нашем «Вестнике ПСТГУ» прочитал статью какого-то автора. Тогда Андрей Александрович сообщил мне «по секрету»: «Это Вы меня читали, на эту тему никто в России не пишет». Мне было неловко, но смешно.

 

 

Отец Александр Мазырин, научный руководитель, на защите моей диссертации мягко заметил: «Сергей все время задавал вопросы, и мне казалось, что он как-то испытывает меня, молодого преподавателя, ищет подвох в моей подготовке, какую-то ошибку. Но с течением времени я убедился, что Сергею просто интересно, что за этими вопросами стоит его живой исследовательский интерес». А некоторые одногруппники меня по-дружески упрекали: «Дай отдохнуть, уже надоели твои вопросы». Но Господь это мое познавательное беспокойство, возможно, не совсем свойственное возрасту, как-то принял и дал возможность сделать что-то полезное для Церкви и богословской науки.

 

 

– С чего началось Ваше вхождение в тему изъятия церковных ценностей?

 

 

– Университетская среда – это площадка, на которой встречаются ведущие ученые из самых разных научных школ, и это позволяет включить в круг обсуждения много разных точек зрения. Конкретно по теме обновленческого раскола даже в среде церковных историков периодически звучала мысль, что у обновленцев есть чему поучиться. Мне показалось интересным, чему же можно было научиться у раскольников. Было понятно, что по этой теме уже существует наработанный массив источников, который, соответственно, для начала нужно освоить. Самое простое: идешь в архивы по следам других ученых и собираешь крошки – всё, что они посчитали ненужным, может тебе пригодится. Результат этого поиска вряд ли будет значительным, но зато позволяет включиться в работу и войти в исследовательский тонус.

 

 

– И Вам удалось найти что-то новое в том, что не заметили другие исследователи?

 

 

– Все мои научные открытия, по сути, сделаны на двух государственных архивах – военном и экономическом. Отец Александр Мазырин сначала отнесся к моим поискам с хорошим таким «ученым» недоверием: тема хожена–перехожена – что нового можно сделать? Дело в том, что кроме уже существующих исследований по изъятию церковных ценностей в 1922 году и в нашем университете была опубликована книга[1] со сводками из дела Реввоенсовета по подготовке и изъятию. В этом издании принял участие и отец Александр. Но я подумал: «Возможно, там, в РГВА, есть еще что-то кроме сводок, пойду посмотрю».

 

 

Записался в архив. Для получения пропуска меня попросили зайти в кабинет руководителя архива, спросили, что надеюсь найти. Я сказал, что меня интересуют церковные дела. Руководитель архива удивился: «Ну, это же Реввоенсовет, какие тут церковные дела, тут только военные награды, снабжения, обеспечения…» Но я все-таки попросил дать мне возможность все эти дела посмотреть. Мне дали описи. И что я вдруг вижу? Протоколы комиссии председателя Комиссии по учету и сосредоточению ценностей Л. Д. Троцкого. У меня замерло сердце: не может быть, вдруг это уже известные протоколы? Но, когда мне дали сами дела, я понял, что нет. Эврика! Даже не могу передать это ощущение открытия!

 

 

Пишу отцу Александру, он не верит: «Что вы, Сергей, почитайте такого-то историка, всё давно опубликовано». Но, когда я ему отправил черновики этих протоколов, он увидел, что это совершенно новый материал, обрадовался и сказал: «Это нужно немедленно публиковать». Но я тогда предложил не торопиться с публикацией и для начала написать статью по хронологии раскола, где обильно процитировать эти протоколы. Полностью я смог опубликовать их только через 10 лет после находки, но за это время никто в архиве этими данными не интересовался.

 

 

– Архивная работа напоминает настоящее расследование…

 

 

– Похоже, именно так. Вот еще один эпизод: когда в архиве мне дали копии отчета Гохрана за 1922 год по Бронному отделению, где обрабатывали изъятые церковные ценности, я понял, что это сверхценный документ, настоящий секретный архивный источник, в котором по месяцам указано, сколько прибыло драгметалла по категориям (чернь, изделия, лом и т. д.). Потом получил ведомости по месячному движению ценностей, по которым можно было проследить, что зашло в Гохран, что вышло. Затем, читая договоры о продаже ценностей, увидел, сколько было продано алмазов, серебра, меди и т. д. – всё структурировано, прописано, в каких деньгах всё было оплачено и когда, везде стоят подписи. И, наконец, поиск приводит к документации сделок Наркомфина с ЦК Помгола[2], и вся картина становится ясной. Это невероятная подборка документов, ее до этого вообще никто и никогда из исследователей не видел. Вначале пришлось опубликовать эти данные в статьях, потом они вошли в книгу.

 

 

Такое же чувство новизны я пережил, когда в РГАЭ заказал журнал Алмазного фонда. Мне принесли книгу полметра длиной, толстую и узкую, она вся была в какой-то пыли или саже. Я ее аккуратно открываю и понимаю, что этот журнал с данными за 1923 год никто в руках не держал. В нем были зафиксированы и ценности Императорского дома, и ценности, прошедшие через Помгол. Эта точная база данных, зафиксированная документами, позволяет дать твердую фактическую основу в изучении антицерковной агитационной кампании, позволяет показать подлинную цену обвинениям в адрес Церкви и лозунгам советской власти.

 

 

– Как в научном сообществе, если тема считалась уже исследованной, были восприняты Ваши находки?

 

 

– Когда я начал выступать с результатами проведенного исследования на круглых столах и конференциях, то встретился не только с любопытством, но и с настоящим сопротивлением: «С чего вы это взяли? На какие архивы Вы опирались? Всё ведь уже давно известно и доказано!» Однажды, на заседании нашей кафедры при очередном прослушивании моего отчета о работе над диссертацией, один из сотрудников заметил: «Если Вы не докажете свои положения, придется снимать диссертацию с защиты». Это было всё равно, что взламывать лед ледоколом. Потребовалась даже определенная психологическая устойчивость, и здесь пригодилась школа МГУ. Однако заведующий кафедрой отец Александр Щелкачев меня поддерживал, особенно на защите. Очень поддерживал и мотивировал меня отец Александр Мазырин, я ему очень благодарен. Он всех скептиков прямо успокаивал: «У отца Сергия скоро выйдет статья в нашем «Вестнике», там всё подробно написано… Давайте спокойнее всё воспринимать». Доброжелательная критика – это очень хорошо и это очень важно: настоящий ученый никогда не боится, если кто-то его поправит, потому что мы делаем одно общее дело.

 

 

– В заглавие Вашей монографии вынесено имя святого Патриарха Тихона. Это означает, что позиция святителя в отношении изъятия церковных ценностей тоже нуждалась в уточнении?

 

 

– Необходимо было в новом историческом контексте разрешить проблему канонической обоснованности решений Патриарха Тихона по защите священных предметов от насильственного изъятия советской властью. По существу, он всегда стоял на одной точке зрения: изъятие ценностей – это насилие над Церковью и святотатство, но были некоторые нюансы в том, что он говорил на разных этапах кампании.

 

 

Первоначально Патриарх Тихон сказал, что нельзя тратить церковные ценности на несвященное употребление, но при этом он не упомянул об известном каноническом исключении, когда церковные ценности допускалось использовать на выкуп пленных и помощь голодающим. Церковь прекрасно понимала, что ценности не пойдут на нужды голодающих, доверия большевикам не было, на это указывает множество эпизодов. Например, на чугунолитейном заводе в Сокольническом районе в Москве верующие сказали: «Мы вам дадим ценности только после того, когда вы снимете золото с коммунистов и их жен». А причт и прихожане собора в Волоколамске постановили: «Ценности выдадим только в том объеме, в каком решим, а также при условии, что будет дано разрешение преподавать в школе Закон Божий и позволят провести крестный ход с иконой святителя Николая. В противном случае ничего не выдадим». То есть верующие реально пытались выдвигать советской власти требования, но, как Вы понимаете, все эти требования были проигнорированы: военные отряды силой изымали церковные ценности.

 

 

Патриарх тоже не доверял советской власти и понимал, что ценности пойдут не по назначению, поэтому вначале ограничился общей формулировкой, без упоминания предусмотренных канонами исключений.

 

 

Чуть позже, когда большевики закупили пшеницу в Финляндии и в прессе объявили это реализацией церковных ценностей, это была ложь, так как пшеница была куплена на один миллион рублей из партийной кассы (в счет будущего изъятия), а церковные ценности только еще собирались, фильтровались и сортировались. Но в условиях, когда в прессе об этом уже вовсю трубили, а ангажированные священники-обновленцы согласно кивали головами, возражать против этой кампании стало труднее, поэтому святитель Тихон уже на допросах немного сместил акцент и стал говорить, что изъятие ценностей – это святотатство, потому что изымается без согласия Патриарха. То есть он заявил, что лично отвечает перед Церковью за ее святыни, а изымающие делают это в обход и без его согласия. Выдача церковных ценностей и реализация их на помощь голодающим не была бы святотатством, если бы, соответственно канонам, была отдана Церковью добровольно, то есть по благословению ее Предстоятеля.

 

 

– Были ли внутри Церкви разногласия в отношении позиции Патриарха Тихона и возможности передачи церковных ценностей?

 

 

– Внутри самой Церкви были небольшие отличия во взглядах на изъятие, но люди между собой не сталкивались. Задача большевиков в тот период была в том, чтобы расколоть Церковь и столкнуть расколотые части между собой. Имело место искусственное стравливание, которое создавало представление о несогласиях и разделениях. Как это делалось? Скажем, некий архиерей пишет обращение к верующим, в котором говорит, что Патриарх Тихон обратился к российской пастве в связи с ужасным голодом и призвал помогать, поэтому нам надо отдать все излишки. Большевики в этом обращении отрезают первую часть – преамбулу с упоминанием Патриарха Тихона, и говорят, что Патриарх Тихон запрещает отдавать ценности, а вот этот архиерей разрешил отдавать лишнее, в том числе священные сосуды (что лишнее, а что нет, определяет, конечно, сама советская власть). Так они пытаются разделить людей, при этом никакого реального разделения нет: этот архиерей находится в послушании у Патриарха. Это пространство полемики искусственно создавали большевики, чтобы возмутить православный народ и спровоцировать его на отход от Патриарха. На самом деле все действительно несогласные с позицией святителя Тихона – это были подготовленные ГПУ обновленцы, и по протоколам комиссии Троцкого видно, как их готовили.

 

 

– Отец Сергий, в основу Вашей книги легла ранее защищенная диссертация. Это облегчило подготовку книги?

 

 

– Конечно, это так. Однако, подготовка книги оказалась большим и очень тяжелым трудом. В 2017 году меня рукоположили в сан священника, так что параллельно писать работу стало очень непросто: и служение, и подготовка книги требовали много физических и душевных сил. Очень благодарен всем, кто в этом меня поддерживал и помогал решать разные организационные сложности. Так, уже на этапе подготовки к печати возникли неожиданные проблемы с версткой макета книги. Они благополучно разрешились благодаря своевременной поддержке со стороны отца Владимира Воробьева и отца Александра Мазырина.

 

 

– Можно ли сказать, что с выходом Вашей книги в теме кампании по изъятию церковных ценностей поставлена точка?

 

 

– В вопросах реализации ценностей и правоты Патриарха Тихона поставлена жирная точка. При этом многие вопросы еще остаются. Архивы ФСБ, например, важные для историков, еще далеко не открыты в интересующем нас объеме, а там много интересного.

 

 

Кроме того, всем, особенно новым научным результатам, необходима строгая проверка со стороны исторического сообщества, нужна аналитическая работа других ученых, для которой требуется известное время. А затем уже новое знание заходит с переднего края в ядро исторической науки, становясь частью академических университетских курсов.

 

 

Некоторая неполнота в теме изъятия церковных ценностей по-прежнему имеет место. Вот конкретный пример: мы пока не знаем, каков в общем объеме ценностей был удельный вес изъятых священных сосудов. Мне попались в ГАРФе 15 сводок по г. Орлу, в которых до половины всего собранного было посчитано очень подробно по категориям ценностей. Однако потом вмешался заместитель председателя Центральной комиссии по изъятию ценностей Белобородов и сказал, что эти отчеты никому не нужны, всё равно всё пойдет на сплав, поэтому сотрудники прекратили дифференцированный подсчет. Когда я проанализировал эти уцелевшие 15 сводок, оказалось, что евхаристические сосуды занимают всего 8% от общего объема изъятых в Орле церковных ценностей. О чем это говорит? О том, что изымать освященные сосуды не было никакой необходимости. Этой варварской акцией большевики специально хотели унизить Церковь, ограбить ее в самом необходимом, чтобы таинство Евхаристии совершалась с большими проблемами.

 

 

Вот если бы посчитать, в каком храме какой процент евхаристических сосудов был изъят, мы бы получили более точные цифры. Таких исследований пока нет. Еще один вопрос с количеством пострадавших в результате изъятия ценностей: по предварительным данным, в ходе кампании погибли и были расстреляны 50–60 человек, но это нужно уточнять, принимая во внимание дополнительные сведения.

 

 

Это не просто цифры. Они отражают жизнь и смерть наших соотечественников, имена которых покрыты толстым слоем столетней лжи. Людям необходима правда в достоверных деталях, чтобы это потом отразилось в учебниках по истории и сохранилось для будущего поколения.

 

Беседовала Ксения Белошеева

 

Материал подготовлен редакцией сайта ПСТГУ

 

1. Изъятие церковных ценностей в Москве в 1922 году: Сб. док. из фонда Реввоенсовета Республики / Сост. диак. Александр Мазырин, В.А. Гончаров, И.В. Успенский. М.: Изд-во ПСТГУ, 2006.↩

 

2. Помгол, или ЦК Помгол – центральная комиссия помощи голодающим при ВЦИК.↩

 

ПСТГУ