Новости и события

Об одном из самых необычных памятников литературы XVII века.

Главный герой «Повести о Горе и Злочастии» совершает нечто непростительное: он решает жить своим умом, а не по родительским заветам. Древнерусские книжники такого поведения не одобряли, поэтому за бедолагой увязывается Горе-Злочастие, у которого есть общие черты со славянскими русалками, валькириями и бесом-искусителем, и вскоре доводит юношу до крайнего состояния. О том, как читать это произведение XVII века, возникшее на скрещении фольклора, церковной книжности и зарождающейся светской литературы, — в новой статье Андрея Ранчина.

 

«Человеческое сердце несмысленно и неуимчиво»

 

Это произведение, называемое также «Повестью о Горе-Злочастии», сохранилось в единственной рукописи XVII-XVIII веков. Принято считать, что создано оно в XVII столетии. Написана «Повесть» тоническим стихом (преимущественно трех- и четырехударным) с преобладанием так называемой дактилической клаузулы — окончания строк с ударением на третьем от конца слоге. Этот стих характерен для песенного фольклора. В рукописи текст не разбит на стихи, но его метрическая упорядоченность очевидна. Исследователи памятника, открытого еще в середине позапрошлого столетия, сближали его с былинами и с духовными стихами — народными песнями, написанными на сюжеты Библии и житий святых. Уже вскоре после издания «Повести» начался спор: является ли она простой записью фольклорного произведения или авторским сочинением, изначально сложенным в письменной форме? В народной поэзии есть и песни о Горе как воплощении женской доли, печальной судьбы, и песни о Горе, преследующем молодца: произведения второго рода сюжетно похожи на «Повесть». Скорее всего, песни первого рода повлияли на «Повесть», а фольклорные произведения второго рода, наоборот, испытали ее влияние. Тенденция к сближению книжности и фольклора действительно отчетливо прослеживается в XVII веке, проявляется она, в частности, в переложении былинных сюжетов. Тем не менее «Повесть», несомненно, не фольклорное произведение, а книжное, литературное, хотя и созданное во многом на основе моделей и образцов, присущих устному народному творчеству.

 

Памятник, полное название которого «Повесть о Горе и Злочастии, как Горе-Злочастие довело молотца во иноческий чин», открывается рассказом о грехопадении Адама и Евы, о первородном грехе — грехе непослушания первых людей, вкусивших плод от древа познания добра и зла вопреки запрету Бога:

 

Изволением господа Бога и Спаса нашего

Иисуса Христа вседержителя,

от начала века человеческаго...

А в начале века сего тленнаго

сотворил [Бог] небо и землю,

сотворил Бог Адама и Евву,

повелел им жити во святом раю,

дал им заповедь божественну:

не повелел вкушати плода винограднаго

от едемскаго (райского. — А. Р.) древа великаго.

Человеческое сердце несмысленно и неуимчиво:

прелстилъся Адам со Еввою,

позабыли заповедь Божию,

вкусили плода винограднаго

от дивнаго древа великаго;

и за преступление великое

Господь Бог на них разгневался,

и изгнал бог Адама со Еввою

из святаго раю из едемского,

и вселил он их на землю, на нискую,

благословил их раститися, плодитися

и от своих трудов велел им сытым быть,

от земных плодов.

 

Понимание плода с древа познания добра и зла как виноградного плода восходит к неканоническим религиозным текстам — апокрифам (в библейской Книге Бытия не сказано, что это был за плод). Соответственно, в древнерусской книжности совершенный Адамом и Евой грех мог если не трактоваться, то метафорически обозначаться как пьянство. Современник неизвестного автора «Повести» протопоп Аввакум, отождествляющий виноградную ягоду и смокву, писал: «...оне упиваются, а дьявол смеется в то время. Увы, невоздержания, увы небрежения господни заповеди! Оттоле и доднесь творится также лесть в слабоумных человеках. Потчивают друг друга зелием нерастворенным, сиречь зеленым вином процеженным и прочими питии и сладкими брашны. А опосле и посмехают друг друга, упившагося до пьяна, — слово в слово что в раю бывает при дьяволе и при Адаме. <...> О миленькие! одеть стало некому; ввел дьявол в беду, а сам и в сторону. Лукавой хозяин накормил и напоил, да и с двора спехнул. Пьяной валяется на улице, ограблен, а никто не помилует. <...> Паки Библея: „Адам же и Евва сшиста себе листвие смоковничное от древа“, от него же вкусиста, прикрыста срамоту свою и скрыстася, под древо возлегоста. Проспалися бедные с похмелья, ано и самим себя сором: борода и ус в блевотине, а от гузна весь и до ног в говнех, со здоровных чаш голова кругом идет. И ныне похмельные, тоже шпыняя, говорят: „на што Бог и сотворил хмель-ет, весь-де до нага пропился и есть нечева, да меня ж-де избили всево“, а иной говорит: „Бог-де его судит, упоил до пьяна“; правится бедной, бытто от неволи так сделалось».

 

Грех Адама и Евы, нарушивших Божию заповедь, породил долгое эхо в истории в виде непослушания детей родителям:

 

Ино зло племя человеческо,

в начале пошло непокорливо,

ко отцову учению зазорчиво,

к своей матери непокорливо

и к советному другу обманчиво.

 

<...>

 

А се роди пошли слабы, добру божливи,

а прямое смирение отринули.

И за то на них господь бог разгневался,

положил их в напасти великия,

попустил на них скорби великия,

и срамныя позоры немерныя,

 

<...>

 

злую, немерную наготу и босоту,

и безконечную нищету, и недостатки последние,

все смиряючи нас, наказуя

и приводя нас на спасенный путь.

 

«А всегда гнило слово похвалное»

 

На этом заканчивается пролог, и дальше начинается история молодца — героя «Повести». Как Бог наставлял первых людей, так отец и мать, наставляя сына на добрые дела, наказывали:

 

Милое ты наше чадо,

послушай учения родителскаго,

ты послушай пословицы (поучения. — А. Р.) добрыя,

и хитрыя, и мудрыя, —

не будет тебе нужды великия,

ты не будешь в бедности великой.

Не ходи, чадо, в пиры и в братчины (пиры, устраиваемые складчиной. — А. Р.),

не садися ты на место болшее,

не пей, чадо, двух чар за едину,

еще, чадо, не давай очам воли...

 

<...>

 

не ходи, чадо, х костарем (игрокам в кости. — А. Р.) и корчемникам,

не знайся, чадо, з головами кабацкими,

не дружися, чадо, з глупыми, не мудрыми,

не думай украсти, ограбити,

и обмануть, солгать, и неправду уч[и]нить.

 

Молодец, который «был в то время се мал и глуп», захотел «жити, как ему любо», а не по родительским заветам. Он нажил пятьдесят рублей и приобрел пятьдесят друзей, но один из друзей оказался его искусителем, совратив в пьянство, как дьявол вверг с помощью змия Адама и Еву в грех непослушания:

 

Еще у молотца был мил н[а]дежен другъ,

назвался молодцу названой брат,

прелстил его речми прелесными,

зазвал его на кабацкой двор,

завел его в ызбу кабацкую,

поднес ему чару зелена вина

и крушку поднес пива пьянова;

сам говорит таково слово:

«Испей ты, братец мой названой,

в радость себе, и в веселие, и во здравие.

Испей чару зелена вина,

запей ты чашею меду сладково;

хошь и упьешься, братец, допьяна,

ино где пил, тут и спать ложися,

надейся на меня, брата названова.

Я сяду стеречь и досматривать,

в головах у тебя, мила друга,

я поставлю крушку ишему (мятного меду? — А. Р.) сладково,

вскрай поставлю зелено вино,

близ тебя поставлю пиво пьяное,

зберегу я, мил друг, тебя накрепко,

сведу я тебя ко отцу твоему и матери».

 

Персонаж «Повести» доверился другу, выступающему в роли, подобной функции персонажа-«вредителя» в волшебной сказке и беса в житиях святых:

 

В те поры молодец понадеяся

на своего брата названого, —

не хотелося ему друга ослушатца;

принимался он за питья за пьяныя

и испивал чару зелена вина,

запивал он чашею меду сладково,

и пил он, молодец, пиво пьяное,

упился он без памяти

и где пил, тут и спать ложился,

понадеялся он на брата названого.

 

Результатом стало ограбление доверчивого и неумного молодца. Герой, проснувшись, видит:

 

он накинут гункою (одеждой, которой накрывали пропойц. — А. Р.) кабацкою,

в ногах у него лежат лапотки-отопочки (поношенные лапти. — А. Р.),

в головах мила друга и близко нет.

 

Закручинившийся герой, надевший это рубище, с горькой иронией

 

сам говорит таково слово:

«Житие мне бог дал великое,

ясти-кушати стало нечево!

Как не стало денги, ни полу-денги,

так не стало ни друга, не полдруга;

род и племя отчитаются,

все друзи прочь отпираются».

 

«Стало срамно молотцу появитися / к своему отцу и матери», и «пошел он на чюжу страну, далну, незнаему». Герой приходит «на честен пир» к неким «добрым людем», которые за его вежливое и обходительное поведение сажают его на почетное среднее место. На пиру, в отличие от других гостей, веселящихся и похваляющихся, «молодец невесел сидит, кручиноват, скорбен, нерадостен». Герой просит научить его жизни, и ему дают назидание:

 

Добро[й] еси ты и разумный молодец,

не буди ты спесив на чюжей стороне,

покорися ты другу и недругу,

поклонися стару и молоду,

а чюжих ты дел не обявливай,

а что слышишь или видишь, не сказывай,

не лсти ты межь други и недруги,

 

<...>

 

смирение ко всем имей и ты с кротостию,

держися истинны с правдою, —

то тебе будет честь и хваля великая.

Первое тебе люди отведают (узнают. — А. Р.)

и учнуть тя чтить и жаловать

за твою правду великую,

за твое смирение и за вежество,

и будут у тебя милыя други,

названыя братья надежныя.

 

Благодарный молодец отправляется «на чюжу сторону». Здесь он нажил богатства «болшы старова» и «присмотрил невесту себе про обычаю». Но на пиру он похвастался нажитым богатством, впав в грех гордыни. Как замечает автор «Повести»:

 

А всегда гнило слово похвалное,

похвала живет человеку пагуба.

Услышало эти слова Горе-Злочастие, и

само говорит таково слово:

«Не хвались ты, молодец, своим счастием,

не хвастай своим богатеством!

Бывали люди у меня, Горя,

и мудряя тебя и досужае,

и я их, Горе, перемудрило,

учинися им злочастие великое:

до смерти со мною боролися,

во злом злочастии позорилися —

не могли у меня, Горя, уехати,

 

<…>

 

от меня накрепко они землею накрылись,

босоты и наготы они избыли,

и я от них, Горе, миновалось,

а злочастие на их в могиле осталось.

Еще возграяло (закаркало. – А. Р.) я, Горе,

к иным привязалось,

а мне, Горю и злочастию, не в пусте же жить —

хочю я, Горе, в людех жить

и батагом меня не выгонить,

а гнездо мое и вотчина во бражниках».

 

Горе, явившись во сне молодцу, призвало оставить невесту, заявив, что та изведет молодца, предложило удариться в пьяный загул:

 

Ты пойди, молодец, на царев кабак,

не жали ты, пропивай свои животы (достояние. — А. Р.)

 

<...>

 

кабаком то Горе избудетца,

да то злое Горе-злочастие останетца (отстанет. — А. Р.):

за нагим то Горе не погонитца,

да никто к нагому не привяжетца,

а нагому, босому шумить розбой.

 

Герой не послушал дурного совета, но тогда Горе явилось ему во сне в образе архангела Гавриила, и на сей раз молодец внял его настояниям, исполненным иронии и сарказма:

 

Али тебе, молодец, неведома

нагота и босота безмерная,

легота, беспроторица (свобода, безубыточность. — А. Р.) великая?

На себя что купить, то проторится (требует издержек. — А. Р.),

а ты, удал молодец, и так живешь.

Да не бьют, не мучат нагих-босых

и из раю нагих-босых не выгонят,

а с тово свету сюды не вытепут (не вытолкают. — А. Р.),

да никто к нему не привяжется,

а нагому-босому шумить розбой.

 

Горю в облике архангела Гавриила «поверовал, / сошел он пропивать свои животы, / а скинул он платье гостиное, / надевал он гунку кабацкую, / покрывал он свое тело белое». Герой приходит на берег реки, но перевозчики отказываются переправлять его без платы, а «дать молотцу нечево». Голодный молодец сидит у воды до вечера, после чего решает утопиться:

 

Ахти мне, Злочастае горинское,

до беды меня, молотца, домыкало:

уморило меня, молотца, смертью голодною,

уже три дни мне были нерадошны,

не едал я, молодец, ни полу куса хлеба.

Ино кинусь я, молодец, в быстру реку,

полощь мое тело, быстра река,

ино еште, рыбы, мое тело белое!

Ино лутчи мне жития сего позорного,

уйду ли я, я у горя злочастного.

 

Тут вновь появляется Горе и останавливает молодца, готового свести счеты с жизнью:

 

И в тот час у быстри реки

скоча Горе из-за камени:

босо, наго, нет на Горе ни ниточки,

еще лычком Горе подпоясано,

богатырским голосом воскликало:

«Стой ты, молодец,

меня, Горя, не уйдеш никуды!

Не мечися в быстру реку,

да не буди в горе кручиноват, —

а в горе жить — некручинну быть,

а кручинну в горе погинути!

Спамятуй, молодец, житие свое первое (прежнее. — А. Р.),

и как тебе отец говорил,

и как тебе мати наказывала!

О чем (почему. — А. Р.) тогда ты их не послушал?

Не захотел ты им покоритися,

постыдился им поклонитися,

а хотел ты жить, как тебе любо есть.

А хто родителей своих на добро учения не слушает,

того выучю я, Горе злочастное,

не к любому (к немилому. — А. Р.) он учнет упадывать,

и учнет он недругу покарятися».

 

Горе призывает молодца покориться, признать его власть:

 

Говорит Злочастие таково слово:

«Покорися мне, Горю нечистому,

поклонися мне, Горю, до сыры земли,

а нет меня, Горя, мудряя на сем свете!

И ты будеш перевезен за быструю реку,

напоят тя, накормят люди добрыя».

 

Молодец от безысходности «покорился Горю нечистому» и пошел «весел, некручиноват»:

 

утешил он Горе-злочастие,

и сам идучи думу думает:

«Когда у меня нет ничево,

и тужить мне не о чем!»

 

Молодец поет удалую песенку о своей доле, где есть слова «Не бывать бражнику богату». Услышавшие «молодецкую попевочку» перевозчики бесплатно перевезли его на другой берег, дали ему новую одежду и посоветовали:

 

А что ты еси, доброй молодец,

ты поди на свою сторону,

к любимым честным своим родителем,

ко отцу своему и к матери любимой,

простися ты с своими родители,

с отцем и материю,

возьми от них благословение родителское.

 

Однако тут молодцу перегораживает путь «злое Горе».

 

Говорит Горе таково слово:

«Ты стой, не ушел, доброй молодец!

Не на час я к тебе, Горе злочастное, привязалося!

хошь до смерти с тобою помучуся.

не одно я Горе — еще сродники,

а вся родня наша добрая,

все мы гладкие, умилные,

а кто в семью к нам примешается,

ино тот между нами замучится,

такова у нас участь и лутчая.

Хотя кинся во птицы воздушныя,

хотя в синее море ты пойдешь рыбою,

а я с тобою пойду под руку под правую».

 

Горе начинает преследовать героя, начинается охота. Оба сначала оборачиваются птицами и зверями, затем молодец превращается в траву, а Злочастие — в грозящую ей косу:

 

Полетел молодец ясным соколом,

а Горе за ним белым кречатом;

молодец полетел сизым голубем,

а Горе за ним серым ястребом;

молодец пошел в поле серым волком,

а Горе за ним з борзыми вежлецы (с охотничьими собаками. — А. Р.).

Молодец стал в поле ковыл-трава,

а Горе пришло с косою вострою,

да еще Злочастие над молотцем насмиялося:

«Быть тебе, травонка, посеченой,

лежать тебе, травонка, посеченой

и буйны ветры быть тебе развеяной».

 

После молодец превращается в рыбу, Горе пытается выловить его неводом:

 

Пошел молодец в море рыбою,

а Горе за ним с щастыми (частыми. — А. Р.) неводами,

еще Горе злочастное насмеялося:

«Быти тебе, рыбонке, у бережку уловленой,

быть тебе да и съеденой,

умереть будет напрасною смертию».

 

Горе, сопутствующее персонажу, подговаривает его на совершение преступления — убийства и грабежа, чтобы лишить его жизни:

 

Молодец пошел пеш дорогою,

а Горе под руку под правую,

научает молотца богато жить,

убити и ограбить,

чтобы молотца за то повесили,

или с камнем в воду посадили.

 

Спасает несчастного лишь уход в монастырь:

 

Спамятует молодец спасенный путь,

и оттоле молодец в монастырь пошел постригатися,

а Горе у святых ворот оставается,

к молотцу впредь не привяжетца.

А сему житию конец мы ведаем.

Избави, господи, вечныя муки,

а дай нам, господи, светлый рай.

Во веки веков. Аминь.

 

«А купец обернулся петухом и начал клевать жемчуг»

 

«Повести» присущи элементы, восходящие к различным жанрам — как фольклорным, так и книжным. Вступление, повествующее об Адаме и Еве, напоминает духовный стих. Хвастовство гостей на пиру и расспрашивание героя пирующими о его печали характерны для былины. Преследование молодца Горем, при котором они превращаются в различных животных, в растения и предметы, — это вариация мотива волшебной сказки, который известный фольклорист В. Я. Пропп определил как шестой вариант XXII сюжетной функции: «Герой спасается от преследования <...> спасается бегством с быстрым превращением в животных, камни и пр. <...> Герой бежит в образе коня, ерша, кольца, зерна, сокола <...> существенным для этой формы является самое превращение». Пример из одного из вариантов сказки «Хитрая

наука» (собрания А. Н. Афанасьева), в ней «колдун хлопнулся о сырую землю, сделался серым волком и пустился в погоню: вот близко, вот нагонит! Конь прибежал к реке, ударился оземь, оборотился ершом и бултых в воду, а волк за ним щукою. Ерш бежал-бежал водою, добрался к плотам, где красные девицы белье моют, перекинулся золотым кольцом и подкатился купеческой дочери под ноги. Купеческая дочь подхватила колечко и спрятала. А колдун сделался по-прежнему человеком. „Отдай, — пристает к ней, — мое золотое кольцо“. — „Бери!“ — говорит девица, и бросила кольцо наземь. Как ударилось оно, в ту ж минуту рассыпалось мелкими зернами. Колдун обернулся петухом и бросился клевать; пока клевал — одно зерно обернулось ястребом, и плохо пришлось петуху: задрал его ястреб!» А вот другой вариант той же сказки: «Стал купец покупать перстень; взяла с него царевна целые десять тысяч и будто нечаянно уронила перстень на пол; рассыпался он мелким жемчугом, и прикатилось одно зерно прямо к ногам царевны. Она в ту ж минуту заступила его своим башмачком. А купец обернулся петухом и начал клевать жемчуг; поклевал все и говорит: „Ну, теперь погубил я своего супостата!“ Царевна приподняла свою ножку: жемчужина обернулась ястребом, и разорвал ястреб петуха на две части. После того ударился о сырую землю и стал таким красавцем, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать».

 

Разница между мотивом из волшебной сказки и эпизодом из «Повести о Горе и Злочастии» в том, что в сказке преследователь не может догнать героя, который благополучно добирается до нужного места, до дома. Горе же не отстает от молодца, и тому приходится прятаться в монастыре.

 

Не послушавший родительского наставления, решивший жить собственным умом молодец внешне напоминает сказочного героя, нарушающего запрет и вынужденного отправиться в странствие в далекую землю, в тридесятое царство. Пренебрежение героя добрым советом удвоено: он забывает о наставлении, данном в первый раз на пиру, и проявляет гордыню. Однако в целом «Повесть» не похожа ни на былину, ни на сказку. Молодец не совершает никаких подвигов, Горю он безусловно проигрывает, ни невесты-царевны, ни царства он не получает. В отличие от волшебной сказки, сюжет «Повести» строится по принципу повтора и возрастающей градации: сначала молодец не прислушивается к наставлению родителей и отправляется в странствие, он наживает достаток, но названый брат (как можно понять, первое воплощение Горя-Злочастия) совращает его в пьянство, и молодец всего лишается. Затем он вновь игнорирует наставления — на сей раз неких людей на пиру, и на новом пиру впадает в грех гордыни и во власть Горя.

 

Соединение признаков разных жанров в целом нехарактерно для устного народного творчества. Это свидетельство, что «Повесть» вырастает из фольклора, но является все-таки произведением литературным.

 

Из книжных жанров «Повесть», несомненно, близка к притче. Неслучайно молодец безымянен, он человек вообще, так же никак не обозначены ни место действия, ни историческое время. Такого рода обобщение характерно как раз для притчи. Фабула «Повести о Горе и Злочастии» схожа с сюжетной канвой евангельской притчи о блудном сыне. Подобно персонажу притчи, молодец уходит «на чужую сторону» и там лишается имущества, правда, не родительского, а нажитого, и не возвращается после скитаний в отцовский дом, а уходит в монастырь. Однако, поскольку в притче отец символизирует Бога, сын же — душу человеческую, а дом отца означает Царство Небесное, различие не так уж велико: ведь монастырь — это именно образ Царства Небесного.

 

Также в «Повести о Горе и Злочастии» есть черты, присущие житию. Горе не случайно однажды названо «нечистым»: у него есть черты беса-искусителя. Молодец — грешник, через покаяние приходящий в монастырь.

 

Образ Горя-Злочастия — многозначный и противоречивый. Оно, несомненно, олицетворяет идею прирожденной судьбы и в этом отношении похоже на рожаниц и русалок в славянской и валькирий и норн в скандинавской мифологии. Оно отчасти похоже на «вредителя» — антагониста героя волшебной сказки. Оно подобно бесу: совращает молодца в грех пьянства, пытается довести до разбоя и убийства, до казни за преступления. Вход в монастырь для Горя закрыт. Вместе с тем именно Горе-Злочастие напоминает персонажу о его вине, «читает мораль». Оно не дает несчастному скитальцу совершить самоубийство, хотя, казалось бы, должно было подтолкнуть его к этому смертному греху.

 

Мораль «Повести» традиционна: попытка жить собственным умом осуждается. Но образ главного героя необычен: он скорее наивен и безволен, чем по-настоящему грешен. Его скитания символизируют смятенную, выбитую из устойчивой жизненной колеи душу. Голь перекатная, «бывший человек» — это новый персонаж для древнерусской литературы, привыкшей изображать людей как представителей определенных корпораций или социальных слоев: князей, бояр, купцов, монахов... Автор «Повести» — отнюдь не приверженец монашеского идеала. Горе препятствует ему жить обычной жизнью, как все: дважды лишает достатка, отбирает невесту, возможность завести семью. Норма для создателя произведения — это не монашество, а полноценная мирская жизнь. В отличие от притчи о блудном сыне, рассказывающей о пути к Господу, повесть о несчастном молодце изображает безуспешную попытку закрепиться в жизни и вернуться в родительский дом. Монастырь как конечная точка в скитаниях оказывается здесь неожиданно.

 

Это необычное произведение могло возникнуть только в переходном XVII столетии. На скрещении фольклора и книжности, церковной книжности и зарождающейся светской литературы.

 

Горький – Медиа